Живопись украинского художника Игоря Ропяника

Игорь Ропяник родился в г. Станиславе (в настоящее время Ивано-Франковск) в 1957 году.
Закончил факультет журналистики Львовского государственного университета. 23 года работал в печати. Член Национального союза журналистов Украины.

Профессиональный художник. Свыше 30 лет работает в области станковой живописи, отдавая предпочтение жанрам городского и сельского пейзажа, натюрморта. Любимейшая тема в творчестве художника – воспевание красот родных Карпат и живописной украинской природы.

 По мнению искусствоведов, пейзажи Игоря Ропяника по характеру композиции и тонового решения цветных пятен близки к произведениям украинских художников-пейзажистов конца ХІХ - начала ХХ веков.

 На счету – 12 персональных выставок и участие в полсотни групповых выставок, а также многочисленных пленэров как в Украине, так и за ее пределами. Сотни картин художника в настоящее время находятся в частных собраниях, в том числе за рубежом.

Взято отсюда: http://www.ropyanyk.com/index.php/ru/

7 признаков хорошего папы

    Идеальный папа — терпеливый, любящий и искренне интересующийся детскими рассказами про то, что «он сказал, а она ему, а учительница в это время каааак…!»  Автор сравнивает материнство с отцовством и называет главные качества хорошего отца.

Что такое материнство, все себе наверняка хорошо представляют. И наверняка у каждого из вас есть такой собирательный образ хорошей матери. Не хочу на этом сейчас останавливаться, опыт показывает, что представления о материнстве у большинства женщин (и мужчин!) сходятся ))

Сложнее с отцовством.

После нескольких дискуссий в реале я с изумлением выяснила для себя, что представление об отцовстве (роли отца в семье и в воспитании детей) различаются иной раз диаметрально, от «папа — это вторая мама» до «основная роль отца — вне семьи, добыча мамонта, а семья и дети — чисто женская задача». Истина наверняка где-то посередине, но где именно?

Мне очень повезло — у меня самый лучший папа на свете. Я его очень люблю, и считаю его идеалом (и не только я, кстати:)). Небольшой минус: в сравнении с ним все мои знакомые мужчины... проигрывают. Далеко не один раз мои подружки и сотрудницы на работе говорили мне: эх, трудно тебе будет найти еще такого же, таких нынче уж не выпускают. Причем имея в виду именно его отцовские качества (как супруг для моей мамы — он далеко не идеален, увы). Ну, с одной стороны это, конечно, грустно. А с другой — я ни за что бы не отказалась иметь самого идеального в мире папу только потому, что все остальные будут смотреться на его фоне не такими совершенными. Извините за маленькое хвастливое вступление.

Итак, какие качества вам кажутся совершенно необходимыми для того, чтобы считать мужчину идеальным отцом?

Было бы нечестно просить вас рассказать о своих представлениях об идеальных качествах отца, умолчав о своих собственных.
Что лично для меня говорит о том, что мужчина — хороший папа?

1. Любовь. Все остальные качества не важны, если отсутствует вот это первое и самое главное — умение любить. Много слов уже сказано про безусловность материнской любви и условность отцовской, но мне кажется, что это неверное представление. Может ли быть хорошим отцом мужчина, который не любит своего ребенка? Думаю, что нет. Может ли быть плохим отцом тот мужчина, который любит своего ребенка? Да сколько угодно. Поэтому любовь, с моей точки зрения, необходимое, но не достаточное условие хорошего отцовства. (Лично я всегда чувствовала, что мой папа меня любит — даже тогда, когда он бывал мною недоволен, а это было чаще, чем мне бы хотелось, но что уж теперь поделать).

2. Доброта. Может ли быть хорошим отцом злобный, жесткий, постоянно агрессивный человек? Теоретически — может, и да. Практически — мне такого видеть не приходилось. Если агрессия постоянно проявляется по отношению к другим людям, существует весьма небольшая вероятность того, что она никогда не будет обращена на своих. Хотя, конечно, такая вероятность все же есть, я это допускаю. (Мой папа, несмотря на свой нелегкий в общем-то характер, который, правда, стал значительно мягче с возрастом, всегда казался мне самым добрым на свете. В нем нет агрессии, нет злости. Он вспыльчивый, но очень быстро приходит в себя, и у него хватает мозгов, чтобы отрефлексировать свою вспышку гнева).

3. Умение быть надежной опорой для жены и детей. (Я так привыкла видеть это качество в своем папе, что для меня стало настоящим неприятным откровением то, что многие мужчины не только не умеют быть опорой в семье сами, но и требуют подпорок для себя самого от своих близких. И при этом сами считают себя хорошими отцами).

4. Умение быть терпеливым, способность легко возвращать себе чувство внутреннего равновесия (владение собой). Многие считают, что это не мужское качество, но мне кажется, что оно совершенно необходимо с детьми, даже мужчинам, и тем более мужчинам. (Сколько раз папа объяснял мне какую-нибудь теорему, которая до меня никак не доходила? Или раз за разом повторял значение какого-нибудь английского слова, которое мне было лень посмотреть в словаре? Терпеливо вздыхая, не повышая голоса ни на втором, ни на четвертом круге? Не счесть).

5. Активная вовлеченность. К сожалению, довольно часто отцы отдают на откуп матерям все дела, связанные с детьми, и любят их как бы на расстоянии, дистанционно. Может ли быть хорошим отцом дистанционный папа? Тот, который особо не интересуется детьми и их делами и проблемами? Или интересующийся чисто формально? Сомневаюсь. (Моему папе все интересно о нас с братом, абсолютно все! Помню, как он выслушивал мои рассказы про то, что «он сказал, а она ему, а учительница в это время каааак...!» Или мои впечатления о прочитанном. Или еще какую-нибудь фигню. У меня ни разу не возникало ощущения того, что ему скучно, нет времени, неинтересно, хватит болтать и дай посмотреть мне новости наконец. Удивительно. Или вот еще: никогда он не перекладывал заботы о нас с братом на маму. А даже наоборот — постоянно предлагал сам — давай я с ними погуляю/почитаю им книжку/проверю уроки/схожу на собрание. Я даже думала какое-то время, что все папы такие...)

6. Ответственность за семью. Это то, на чем ломаются многие мужчины, так и не ставшие взрослыми сами: не выносят ответственности за жену и ребенка, сливаются, сбегают, всячески стараются спихнуть ответственность за свою семью и возникающие в ней проблемы на кого-то другого (жену, детей, тещу с тестем, собственных родителей, работодателя, правительство, инопланетян и т. д.). (Даже не знаю, какой пример привести из своей жизни. Просто я всегда знала, что главный у нас — папа. И что к нему можно обратиться с любой проблемой, и он будет решать ее, а не искать виноватого или того, кто решит проблему вместо него).

7. Умение быть сильным и умение признавать свою слабость. Как часто образ гипертрофированной мужественности, лелеемый обществом, мешает отцовству! Вообще умение признавать собственное несовершенство — очень полезная опция для любого человека, без деления на мужчин и женщин. Но для отцовства это качество, как мне кажется, особенно важно. (Мой папа с трудом признавал свои ошибки, насколько я помню. С возрастом ему стало проще говорить — ну, это я тут, конечно, ошибся, надо было делать так-то и так-то. Ну а быть сильным — это ему всегда удавалось на пятерочку).

Итак, качества, которые кажутся мне наиболее важными — любовь, ответственность, собственная зрелость, вовлеченность. То есть с моей точки зрения, если этих качество в мужчине нет — хорошим отцом он быть не может. Остальные перечисленные мной качества — опциональны.

П. С. Все те же самые качества, до последней буквы, оказываются прекрасно применимыми к определению «хорошая мать». Что приводит меня к свежей мысли, что равенство полов в вопросах воспитания потомства — прекрасная штука )

Материал взят отсюда:  http://www.livejournal.com/magazine/650721.html

Психология жертвы и жертвы «психологии»

Условно научное становление науки психологии связывают с 1879 годом, когда немецкий врач Вильгельм
Вундт (1832–1920) в Лейпциге создал первую в мире Лабораторию экспериментальной психологии
Иллюстрация к журналу М.М. Додж (1830–1905) «Святой Николай» (1873)
Изображение: Интернет-архив книжных иллюстраций.

Как у разных видов агрессии один корень, так и всех жертв объединяют определённые качества. Психотерапевт  объясняет, почему сложно «проснуться утром другим человеком», а к помощи психологов следует относиться очень аккуратно.

Автор замечает закономерности в поведении всех жертв: Психология жертвы — штука интересная, её начали изучать ещё в прошлом веке, когда заметили, что одни люди имеют прямо-таки устойчивую тенденцию попадать во всякого рода неприятности, а другие живут себе всю жизнь вполне благополучно. То есть, заметили-то это гораздо раньше, но объясняли, в традициях тех времён преобладания мистического сознания, «сглазом», «порчей», «проклятием» и прочими сверхъестестсвенными категориями, не задумываясь особо над тем, есть ли какие-то общие вещи в личной истории и поведении этих людей.

Общие вещи, меж тем, имеются.
Первая из них: жертва это — определённый психотип + воспитание.
Психотипы могут быть разными — и эта разница даёт определённые, различающиеся между собою, типы жертв, а вот стиль воспитания в этих случаях всегда один — с преобладанием физического и/или психологического насилия над ребёнком со стороны взрослого окружения, от которого ребёнок зависим и деться никуда не может.
Причины насилия тоже могут быть разными — и сейчас мы рассмотрения этих причин касаться не будем — но по результату насилие — всегда насилие, чем бы оно ни побуждалось.

Вторая общая закономерность — жертвы пугливы. Даже если в мире человек изо всех сил себя презентует как «я всё сам(а)! я всё могу!» и прочее «одним махом семерых побивахом» — всё равно в глубине души это очень напуганные люди, с глубоко укоренившейся памятью о том, как над ними издевались те, кому невозможно было дать отпора.
Поэтому жертвы имеют тенденцию верить в любую чушь — ежели она произносится громким командными голосом или подаётся под видом истины в последней инстанции. Ибо реагируют при этом не на то, что им подаётся — а на то, как оно подаётся — способность думать в этот момент скукоживается и отключается, смытая волной поднимающегося из глубины души застарелого страха перед «большими и сильными», которым нечего совершенно противопоставить.

Страх, кстати, при этом вполне может не осознаваться — многие жертвы хорошо научаются это чувство вытеснять, потому как жить в вечном хроническом ужасе невозможно — просто человек «почему-то» слушает и слушается этих, с громким командным голосом. Даже если потом, вернувшись в разум, горько сетует на то, «кой чёрт занёс меня на эти галеры?» — но ежели ситуация повторяется, то снова начинает слушать и слушаться.
Впрочем, думать жертвам обычно вообще трудно. Поскольку думать их не учили. Их учили бояться. И слушаться.

А поскольку громким командным голосом изрекать пресловутые «истины» имеют тенденцию люди, о которых — опять же задолго до нас с вами — замечено, что «пустая бочка громче гудит», то жертва вполне закономерно раз за разом обнаруживает себя в ситуациях разной степени неудобности. Тех же, которые не «гудят громко» им слышать трудно. Чаще всего они таких, «негудящих», способных думать, сомневаться, учитывать наличие разных точек зрения и представлений о прекрасном, вообще с большим трудом отличают от местности.
Попадая тем самым в замкнутый круг из желающих поучить «правильно жить» — по умолчанию подразумевая свою правильность единственной правильностью на все случаи и времена.

Третья общая закономерность — будем честны — жертвы раздражают. И вызывают желание плохо с ними обойтись. Или хотя бы злость сорвать на них походя.
Часто пишут, что жертвы «провоцируют» — это не совсем так. Они ничего не делают специально для того, чтобы вызвать в собеседнике негатив. Просто когда у человека на лбу — если быть совсем чёткими, то не на лбу, а на поведении — написано «бейте меня, пинайте меня, унижайте меня», — то бывает крайне трудно сдержаться и не ответить на этот призыв.
Психологи, которых долго и качественно учили теоретически и практически — обычно умеют этот призыв прочесть, понять, что он вовсе не к ним лично адресован и, отодвинув в сторону первую импульсивную реакцию, сохранить доброжелательность и внимательное отношение к клиенту-жертве. Это — опять же, будем честными — далеко не всегда бывает просто — сохранять доброжелательность в таких отношениях, оставаясь одновременно и эмоциональным и рассудительным; потому работа с жертвами — это всегда особ статья. И отдельная специализация.


  Автор рассказывает о работе психологов:

Несколько лет назад звонили мне из какой-то местной газеты с просьбою дать «комментарий психолога» на тему того, как избежать нападения или изнасилования. Мой ответ в стиле: «Гарантированно — никак, несчастье может случиться с каждым. Возможно лишь несколько минимизировать риски, соблюдая правила безопасности, которые каждый знает с детского сада. Но это не даст стопроцентной гарантии того, что с человеком никогда ничего плохого не случится. Даже девяностопроцентной не даст» — журналистку, судя по разочарованию, прозвучавшему в её ответном тоне, не устроил.
Журналистку можно было понять — людям свойственно бывает мечтать о чуде и о «кремлёвской таблетке», которая избавит от всех проблем раз и навсегда, именно на этих мечтах все рекламные технологии и строятся.
На эту же мечту опираются и люди, называющие себя психологами — то ли действительно верящие, то ли делающие вид, что верят в то, что они постигли Главный Секрет Счастливой Жизни Для Всех. Суть Главного Секрета обычно являет собою какое-нибудь категорическое утверждение, излагаемое не терпящим возражений тоном:
«У вас не складываются отношения с мужчинами потому что вы неправильно женственны!»
«Злиться на родителей — признак инфантилизма!»
«Муж не даёт вам денег, а даёт по морде из-за того, что вы обделяете его сексуально!»
«Если вам трудно растить ребёнка — значит у вас неправильная привязанность!»
и прочее, и прочее.

Простота и лаконичность Главного Секрета выглядит очень привлекательно, ещё более привлекательно выглядит обычно приглашение за несколько дней научиться «правильному» и стать счастливым.
Тем более, что — не буду отрицать — в определённом количестве случаев, «это работает», как любят говорить НЛПеры. Правда, в краткосрочной перспективе.
Можно выучить некую модель поведения, которая станет привлекать внимание определённой категории мужчин — но совершенно не факт, что это будут те мужчины, рядом с которыми будет хорошо.
Можно перестать злиться на родителей — начав вместо этого злиться на себя, на начальство, на правительство, на того парня, или сливать аффект в психосоматику.
Можно скопировать «правильно привязанную маму» — и обречь себя на театр одного актёра перед неблагодарной публикой, не способной оценить глубину и тяжесть стараний.
А если не получается — то сам виноватый, тебе Главный Секрет раскрыли, а ты его в жизнь инсталлировать не сумел.
В общем, пресловутые «простые решения» — это чаще всего тот самый первый акт, в котором на стене висит ружьё...

Не претендуя на звание носителя Главных Секретов — просто констатирую факты:

1. На сегодняшний день Главный Секрет человеческого благополучия психологической наукой не обнаружен.
Именно потому — «мы не продаём счастье, мы продаём осознанность».© то есть, лучшее понимание человеком себя и мира. Вместе с нею обычно обнаруживаются ранее не замечаемые человеком возможности изменить жизнь к лучшему.

2. Мировоззрение людское не меняется за несколько минут. И за несколько дней тоже не меняется.
Гипотетическая возможность «проснуться утром другим человеком» уже давно и многократно эксплуатируется кинематографистами; в комедиях злоключения такого персонажа обычно выглядят забавно, но если всерьёз попытаться представить себя на его месте, думаю, будет там довольно безрадостно.
Именно поэтому любая серьёзная работа на изменения — это длинно. Медленно. Постепенно.
За одну встречу можно продвинуться только на один шаг.©

Я понимаю привлекательность пути «взять какую-нибудь одну идею/технику — и возвести её в панацею».
И привлекательность идеи «получить панацею» тоже понимаю.
Сама бы от такого не отказалось, будь оно, честно.:)
Вот только реальность упорно показывает, что его не бывает.

Человек — это ведь не только мировоззрение.
Это ещё и способ жизни. Окружение. Работа. Досуг. Друзья и недруги.
Человек — это ещё и весь тот индивидуальный мир, в котором человек существует.
«Проснуться другим человеком» — крах всего этого индивидуального мира. Такому глобальному изменению психика будет изо всех сил сопротивляться — потому что это очень страшно, когда меняется сразу — и всё. Пугать могут и и куда менее глобальные изменения.
Впрочем, страх перемен — это отдельная тема.

Взято отсюда:  http://lual.livejournal.com/413278.html

Женщины на войне: правда, о которой не принято говорить

«Доченька, я тебе собрала узелок. Уходи… Уходи… У тебя еще две младших сестры растут. Кто их замуж возьмет? Все знают, что ты четыре года была на фронте, с мужчинами…». Правда про женщин на войне, о которой не писали в газетах…

Публикуем воспоминания женщин-ветеранов из книги Светланы Алексиевич.

«Один раз ночью разведку боем на участке нашего полка вела целая рота. К рассвету она отошла, а с нейтральной полосы послышался стон. Остался раненый. «Не ходи, убьют, — не пускали меня бойцы, — видишь, уже светает». Не послушалась, поползла. Нашла раненого, тащила его восемь часов, привязав ремнем за руку. Приволокла живого. Командир узнал, объявил сгоряча пять суток ареста за самовольную отлучку. А заместитель командира полка отреагировал по-другому: «Заслуживает награды». В девятнадцать лет у меня была медаль «За отвагу». В девятнадцать лет поседела. В девятнадцать лет в последнем бою были прострелены оба легких, вторая пуля прошла между двух позвонков. Парализовало ноги… И меня посчитали убитой… В девятнадцать лет… У меня внучка сейчас такая. Смотрю на нее — и не верю. Дите!»

«У меня было ночное дежурство… Зашла в палату тяжелораненых. Лежит капитан… Врачи предупредили меня перед дежурством, что ночью он умрет… Не дотянет до утра… Спрашиваю его: «Ну, как? Чем тебе помочь?» Никогда не забуду… Он вдруг улыбнулся, такая светлая улыбка на измученном лице: «Расстегни халат… Покажи мне свою грудь… Я давно не видел жену…» Мне стало стыдно, я что-то там ему отвечала. Ушла и вернулась через час. Он лежит мертвый. И та улыбка у него на лице…»

«И когда он появился третий раз, это же одно мгновенье — то появится, то скроется, — я решила стрелять. Решилась, и вдруг такая мысль мелькнула: это же человек, хоть он враг, но человек, и у меня как-то начали дрожать руки, по всему телу пошла дрожь, озноб. Какой-то страх… Ко мне иногда во сне и сейчас возвращается это ощущение… После фанерных мишеней стрелять в живого человека было трудно. Я же его вижу в оптический прицел, хорошо вижу. Как будто он близко… И внутри у меня что-то противится… Что-то не дает, не могу решиться. Но я взяла себя в руки, нажала спусковой крючок… Не сразу у нас получилось. Не женское это дело — ненавидеть и убивать. Не наше… Надо было себя убеждать. Уговаривать…»

«И девчонки рвались на фронт добровольно, а трус сам воевать не пойдет. Это были смелые, необыкновенные девчонки. Есть статистика: потери среди медиков переднего края занимали второе место после потерь в стрелковых батальонах. В пехоте. Что такое, например, вытащить раненого с поля боя? Мы поднялись в атаку, а нас давай косить из пулемета. И батальона не стало. Все лежали. Они не были все убиты, много раненых. Немцы бьют, огня не прекращают. Совсем неожиданно для всех из траншеи выскакивает сначала одна девчонка, потом — вторая, третья… Они стали перевязывать и оттаскивать раненых, даже немцы на какое-то время онемели от изумления. К часам десяти вечера все девчонки были тяжело ранены, а каждая спасла максимум два-три человека. Награждали их скупо, в начале войны наградами не разбрасывались. Вытащить раненого надо было вместе с его личным оружием. Первый вопрос в медсанбате: где оружие? В начале войны его не хватало. Винтовку, автомат, пулемет — это тоже надо было тащить. В сорок первом был издан приказ номер двести восемьдесят один о представлении к награждению за спасение жизни солдат: за пятнадцать тяжелораненых, вынесенных с поля боя вместе с личным оружием — медаль «За боевые заслуги», за спасение двадцати пяти человек — орден Красной Звезды, за спасение сорока — орден Красного Знамени, за спасение восьмидесяти — орден Ленина. А я вам описал, что значило спасти в бою хотя бы одного… Из-под пуль…»

«Что в наших душах творилось, таких людей, какими мы были тогда, наверное, больше никогда не будет. Никогда! Таких наивных и таких искренних. С такой верой! Когда знамя получил наш командир полка и дал команду: «Полк, под знамя! На колени!», все мы почувствовали себя счастливыми. Стоим и плачем, у каждой слезы на глазах. Вы сейчас не поверите, у меня от этого потрясения весь мой организм напрягся, моя болезнь, а я заболела «куриной слепотой», это у меня от недоедания, от нервного переутомления случилось, так вот, моя куриная слепота прошла. Понимаете, я на другой день была здорова, я выздоровела, вот через такое потрясение всей души…»

«Меня ураганной волной отбросило к кирпичной стене. Потеряла сознание… Когда пришла в себя, был уже вечер. Подняла голову, попробовала сжать пальцы — вроде двигаются, еле-еле продрала левый глаз и пошла в отделение, вся в крови. В коридоре встречаю нашу старшую сестру, она не узнала меня, спросила: «Кто вы? Откуда?» Подошла ближе, ахнула и говорит: «Где тебя так долго носило, Ксеня? Раненые голодные, а тебя нет». Быстро перевязали голову, левую руку выше локтя, и я пошла получать ужин. В глазах темнело, пот лился градом. Стала раздавать ужин, упала. Привели в сознание, и только слышится: «Скорей! Быстрей!» И опять — 

«Скорей! Быстрей!» Через несколько дней у меня еще брали для тяжелораненых кровь».
«Мы же молоденькие совсем на фронт пошли. Девочки. Я за войну даже подросла. Мама дома померила… Я подросла на десять сантиметров…»

«Организовали курсы медсестер, и отец отвел нас с сестрой туда. Мне — пятнадцать лет, а сестре — четырнадцать. Он говорил: «Это все, что я могу отдать для победы. Моих девочек…» Другой мысли тогда не было. Через год я попала на фронт…»
«У нашей матери не было сыновей… А когда Сталинград был осажден, добровольно пошли на фронт. Все вместе. Вся семья: мама и пять дочерей, а отец к этому времени уже воевал…»

«Меня мобилизовали, я была врач. Я уехала с чувством долга. А мой папа был счастлив, что дочь на фронте. Защищает Родину. Папа шел в военкомат рано утром. Он шел получать мой аттестат и шел рано утром специально, чтобы все в деревне видели, что дочь у него на фронте…»

«Помню, отпустили меня в увольнение. Прежде чем пойти к тете, я зашла в магазин. До войны страшно любила конфеты. Говорю:
— Дайте мне конфет.
Продавщица смотрит на меня, как на сумасшедшую. Я не понимала: что такое — карточки, что такое — блокада? Все люди в очереди повернулись ко мне, а у меня винтовка больше, чем я. Когда нам их выдали, я посмотрела и думаю: «Когда я дорасту до этой винтовки?» И все вдруг стали просить, вся очередь:
— Дайте ей конфет. Вырежьте у нас талоны.
И мне дали».

«И у меня впервые в жизни случилось… Наше… Женское… Увидела я у себя кровь, как заору:
— Меня ранило…
В разведке с нами был фельдшер, уже пожилой мужчина. Он ко мне:
— Куда ранило?
— Не знаю куда… Но кровь…
Мне он, как отец, все рассказал… Я ходила в разведку после войны лет пятнадцать. Каждую ночь. И сны такие: то у меня автомат отказал, то нас окружили. Просыпаешься — зубы скрипят. Вспоминаешь — где ты? Там или здесь?»
«Уезжала я на фронт материалисткой. Атеисткой. Хорошей советской школьницей уехала, которую хорошо учили. А там… Там я стала молиться… Я всегда молилась перед боем, читала свои молитвы. Слова простые… Мои слова… Смысл один, чтобы я вернулась к маме и папе. Настоящих молитв я не знала, и не читала Библию. Никто не видел, как я молилась. Я — тайно. Украдкой молилась. Осторожно. Потому что… Мы были тогда другие, тогда жили другие люди. Вы — понимаете?»

«Формы на нас нельзя было напастись: всегда в крови. Мой первый раненый — старший лейтенант Белов, мой последний раненый — Сергей Петрович Трофимов, сержант минометного взвода. В семидесятом году он приезжал ко мне в гости, и дочерям я показала его раненую голову, на которой и сейчас большой шрам. Всего из-под огня я вынесла четыреста восемьдесят одного раненого. Кто-то из журналистов подсчитал: целый стрелковый батальон… Таскали на себе мужчин, в два-три раза тяжелее нас. А раненые они еще тяжелее. Его самого тащишь и его оружие, а на нем еще шинель, сапоги. Взвалишь на себя восемьдесят килограммов и тащишь. Сбросишь… Идешь за следующим, и опять семьдесят-восемьдесят килограммов… И так раз пять-шесть за одну атаку. А в тебе самой сорок восемь килограммов — балетный вес. Сейчас уже не верится…»

«Я потом стала командиром отделения. Все отделение из молодых мальчишек. Мы целый день на катере. Катер небольшой, там нет никаких гальюнов. Ребятам по необходимости можно через борт, и все. Ну, а как мне? Пару раз я до того дотерпелась, что прыгнула прямо за борт и плаваю. Они кричат: «Старшина за бортом!» Вытащат. Вот такая элементарная мелочь… Но какая это мелочь? Я потом лечилась…

«Вернулась с войны седая. Двадцать один год, а я вся беленькая. У меня тяжелое ранение было, контузия, я плохо слышала на одно ухо. Мама меня встретила словами: «Я верила, что ты придешь. Я за тебя молилась день и ночь». Брат на фронте погиб. Она плакала: «Одинаково теперь — рожай девочек или мальчиков».

«А я другое скажу… Самое страшное для меня на войне — носить мужские трусы. Вот это было страшно. И это мне как-то… Я не выражусь… Ну, во-первых, очень некрасиво… Ты на войне, собираешься умереть за Родину, а на тебе мужские трусы. В общем, ты выглядишь смешно. Нелепо. Мужские трусы тогда носили длинные. Широкие. Шили из сатина. Десять девочек в нашей землянке, и все они в мужских трусах. О, Боже мой! Зимой и летом. Четыре года… Перешли советскую границу… Добивали, как говорил на политзанятиях наш комиссар, зверя в его собственной берлоге. Возле первой польской деревни нас переодели, выдали новое обмундирование и… И! И! И! Привезли в первый раз женские трусы и бюстгальтеры. За всю войну в первый раз. Ха-а-а… Ну, понятно… Мы увидели нормальное женское белье… Почему не смеешься? Плачешь… Ну, почему?»

«В восемнадцать лет на Курской Дуге меня наградили медалью «За боевые заслуги» и орденом Красной Звезды, в девятнадцать лет — орденом Отечественной войны второй степени. Когда прибывало новое пополнение, ребята были все молодые, конечно, они удивлялись. Им тоже по восемнадцать-девятнадцать лет, и они с насмешкой спрашивали: «А за что ты получила свои медали?» или «А была ли ты в бою?» Пристают с шуточками: «А пули пробивают броню танка?» Одного такого я потом перевязывала на поле боя, под обстрелом, я и фамилию его запомнила — Щеголеватых. У него была перебита нога. Я ему шину накладываю, а он у меня прощения просит: «Сестричка, прости, что я тебя тогда обидел…»